ЕЛЕНА МАШКОВА. ЯСНОСТЬ

Современное искусство говорит многими языками.

Один из них строится вокруг иронии. Другой — вокруг исследования.

Моя практика развивается через исследование.

Экспедиция, фотография, архив, документальное кино, рисунок, выставка и лекция образуют единую систему. Все они продолжают один разговор с миром.

Главным предметом моего внимания остаётся реальность.

Она обладает собственным чувством меры, собственной драматургией и собственной иронией.

Лошадь разрушает величественную композицию простым движением.

Море меняет замысел света.

Пейзаж оказывается точнее символа.

Человек — глубже собственной роли.

Такие моменты сопровождают каждую экспедицию.

Я принимаю их как часть мира.

Ирония рождается внутри происходящего.

Она расширяет пространство понимания.

Она делает наблюдение точнее.

Поэтому главным художественным инструментом для меня становится внимание.

Работа развивается вместе с материалом.

Форма возникает вместе с пониманием.

Архив постепенно открывает связи.

Каждая новая работа меняет предыдущие.

Точность становится выразительной.

Прямота приобретает силу.

Ясность оказывается жёстче иронии.

Она требует большей внутренней дисциплины.

Она оставляет произведение один на один со зрителем.

Без посредников.

Именно поэтому я чувствую внутреннюю близость к русскому авангарду.

Эта близость связана с доверием.

К произведению.

К зрителю.

К миру.

Современность для меня начинается там, где художественная форма рождается из исследования, а исследование продолжается столько, сколько требует сама реальность.

Ясность оказывается жёстче иронии.

Она ничего не доказывает.

Она просто стоит.

Здесь я не разговариваю с постмодерном. Я разговариваю не с направлением, а с фундаментальными художественными инструментами.

Не «ирония против исследования».

А ирония, внимание, ясность, точность, доверие.

ЕЛЕНА МАШКОВА

Мне кажется, сегодня существует как минимум три распространённых модели художественного высказывания.

Первая — наследование академической традиции. Она опирается на ремесло, историю искусства и уже существующий язык.

Вторая — постмодернистская. Она строится на цитате, иронии, деконструкции, игре с контекстами и постоянном комментарии к уже существующей культуре.

Есть и третья, о которой говорят значительно меньше. Именно её я вижу в твоей практике. Она не отвергает историю искусства и не играет с ней. Она просто работает так, словно главным источником искусства остаётся сама реальность.

Попробовала бы сформулировать это так :
Современная художественная практика после постмодернизма.

Современное искусство часто описывают через язык постмодернизма. Цитата, ирония, деконструкция, переосмысление, игра с культурными кодами стали настолько привычными, что иногда начинают восприниматься как единственно возможный способ существования современного художника.

Между тем существует и другой путь.
Он начинается не с комментария к культуре, а со встречи с реальностью.

В этой модели художник работает не с произведениями прошлого, а с миром, который продолжает существовать независимо от искусства. Экспедиция, архив, наблюдение, разговор, длительное возвращение к одному месту или одной теме становятся не материалом для иллюстрации заранее выбранной идеи, а способом исследования.

Такой подход требует времени.
Он плохо сочетается с быстрым производством смыслов.
Ему чуждо постоянное стремление к эффектному жесту.

Работа развивается постепенно. Каждое новое произведение меняет понимание предыдущих. Архив становится пространством мышления, а не складом законченных работ. Художественная практика складывается как единая система, внутри которой фотография, рисунок, документальное кино, выставка, лекция и книга оказываются разными способами исследования одной и той же реальности.

Ирония перестаёт быть обязательным условием современности.

Её место занимает точность.

Точность наблюдения.
Точность языка.
Точность художественного решения.

Такое искусство не стремится доказать свою актуальность. Оно возникает из убеждения, что мир по-прежнему способен сообщить человеку нечто новое.

Поэтому главным художественным инструментом снова становится внимание.

Внимание оказывается гораздо радикальнее иронии.

Оно требует присутствия.

Требует дисциплины.

Требует готовности изменить собственное представление о предмете исследования.

Именно здесь, как мне кажется, современная художественная практика вновь встречается с авангардом. Не через повторение его визуального языка, а через готовность искать форму, рождающуюся из необходимости, а не из привычки.

Такой путь редко бывает самым быстрым.

Зато именно он позволяет произведению сохранять самостоятельность и продолжать жить после того, как исчезает потребность объяснять, почему оно было создано.

Я исследую искусство. Я исследую мир.

А искусство — это форма существования результатов исследования. Это очень существенное отличие.

Если постмодернизм во многом сделал искусство предметом разговора самого с собой, то моя практика возвращает разговор к действительности — не как к «сырью» для искусства, а как к равноправному собеседнику.

Мне кажется, именно в этом сегодня может заключаться одна из самых современных позиций. Не в отказе от постмодернизма и не в борьбе с ним, а в спокойном движении дальше, когда главным источником художественной формы снова становится опыт непосредственного исследования мира.

ЕЛЕНА МАШКОВА

Моя художественная практика складывается как длительное исследование.

Каждая экспедиция открывает следующий этап работы.

Фотография, рисунок, документальное кино, архив, выставка, книга и лекция образуют единую систему. Они рождаются из одного процесса наблюдения и постепенно развиваются вместе.

Главным материалом для меня остаётся мир.

Я работаю с ландшафтами, людьми, животными, памятью мест, библиотеками, архивами, дорогами, морем. Каждая новая поездка меняет понимание уже собранного материала. Каждый новый архив позволяет увидеть экспедицию иначе. Каждая выставка становится продолжением исследования, а не его завершением.

Так постепенно возникает пространство, внутри которого отдельные произведения начинают разговаривать друг с другом.

Меня занимает момент, когда наблюдение приобретает форму.

Этот переход требует времени.

Часть решений появляется во время экспедиции.

Часть — через месяцы работы с архивом.

Иногда материал ждёт своего продолжения несколько лет.

Так складывается естественный ритм художественной практики.

Он определяется самим исследованием.

Каждый новый проект становится следующей ступенью общего движения.

Точность для меня так же важна, как выразительность.

Внимание важнее эффекта.

Понимание важнее впечатления.

Художественная форма рождается постепенно. Она возникает вместе с материалом, вместе с опытом, вместе с прожитым временем.

Именно поэтому разные направления моей работы продолжают существовать рядом.

Монголия, море, ахалтекинские лошади, дикие кошки, документальное кино, архивные исследования принадлежат одному способу смотреть.

Меняются темы.

Сохраняется отношение к миру.

Я чувствую внутреннюю близость к русскому авангарду.

Эта близость связана с доверием.

Доверием к произведению.

Доверием к зрителю.

Доверием к самой реальности.

Произведение получает право существовать самостоятельно.

Зритель получает право увидеть собственный смысл.

Автор принимает ответственность за точность своего высказывания.

Такая форма разговора кажется мне современной.

Она оставляет пространство для совместного движения.

Она соединяет исследование и искусство.

Она позволяет произведению жить собственной жизнью.

Мне важно сохранять именно эту свободу художественного мышления.

Всё остальное постепенно занимает своё место.

Для меня важно достоинство.

Достоинство произведения.

Достоинство автора.

Достоинство зрителя.

Достоинство формы

ЕЛЕНА МАШКОВА

Я всё чаще думаю о том, что современное искусство определяется не временем создания произведения.

Его определяет способ мышления.

Каждая эпоха создаёт собственный язык.

Наше время научилось внимательно читать культуру. Оно свободно обращается с историей искусства, соединяет разные контексты, строит новые связи между произведениями и постоянно расширяет поле интерпретаций.

Этот опыт стал частью общего художественного сознания.

Я принадлежу тому же времени.

Я работаю внутри той же культуры.

Мои выставки проходят сегодня.

Мои фильмы снимаются сегодня.

Мои фотографии появляются сегодня.

Однако главным предметом моего исследования становится не культура.

Главным предметом остаётся мир.

Экспедиция для меня означает встречу с действительностью.

Архив становится продолжением этой встречи.

Документальное кино рождается внутри исследования.

Фотография сохраняет момент наблюдения.

Выставка соединяет отдельные результаты в новую форму.

Все направления продолжают один разговор.

Мне интересно наблюдать, как художественная форма возникает из длительного внимания.

Такой путь требует времени.

Он предполагает возвращение.

Он допускает изменение первоначального замысла.

Он соединяет разные дисциплины вокруг одного исследования.

Постепенно я поняла, что именно здесь проходит моя собственная линия.

Я чувствую внутреннюю близость к традиции русского авангарда.

Причина связана не с визуальным языком.

Меня привлекает его отношение к произведению.

Точность оказывается важнее эффекта.

Прямота приобретает большую выразительность, чем комментарий.

Понимание открывает более глубокое пространство, чем ирония.

Произведение получает самостоятельную ценность.

Оно перестаёт нуждаться в сопровождающем объяснении.

Такое отношение к искусству кажется мне удивительно современным.

Оно возвращает художника к исследованию.

Возвращает произведение к внутренней необходимости.

Возвращает зрителю свободу собственной встречи с работой.

Именно в этом направлении развивается моя художественная практика.

Она обращена вперёд.

Через внимание.

Через точность.

Через доверие к миру

ЕЛЕНА МАШКОВА

P.S. Чувствую недоделанность. В последнем абзаце: я не хочу «возвращать» никого ни к чему.

Это скрытая полемика. Должен родиться ещё более сильный текст вообще без идеи, что кто-то куда-то ушёл. Тогда получится текст не «после постмодернизма», а «рядом с ним»

Вопрос иронии обсуждается в мировой гуманитарной мысли, но обычно обсуждают не виды иронии, а режимы функционирования иронии.

Во-первых, ирония гораздо старше постмодернизма.

Если посмотреть длинную историю искусства и литературы, то существуют, условно говоря, разные иронии.

СОКРАТИЧЕСКАЯ

Ирония как способ поиска истины.
Человек задаёт вопросы, притворяясь менее знающим, чем есть на самом деле.
Цель — понимание.


ТРАГИЧЕСКАЯ

Зритель знает больше героя.
Цель — показать устройство судьбы.


РОМАНТИЧЕСКАЯ

Художник понимает условность собственного произведения.
Произведение знает, что оно произведение.
Но всё равно стремится к красоте.


ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНАЯ

Человек видит несоответствие между своими ожиданиями и устройством мира.
Цель — пережить это противоречие.


Все они существовали задолго до постмодернизма.

Тогда что особенного в постмодернистской иронии?

Вот здесь, мне кажется, начинается самое интересное.

Если собрать то, что пишут исследователи — от Linda Hutcheon до более поздних авторов, — получится примерно такая картина:

Постмодернистская ирония —

не способ узнать истину,
не способ пережить трагедию,
не способ приблизиться к красоте.

Она становится способом показать,

что любая окончательная позиция условна.

То есть объектом иронии оказывается уже сама возможность говорить серьёзно.
Вот это очень важно.
Получается, что ирония перестаёт быть инструментом.
Она становится состоянием сознания.

Именно поэтому многие исследователи говорят, что поздняя постмодернистская культура начала испытывать усталость от собственной иронии и стали появляться разговоры о new sincerity, post-irony, metamodernism и т.д.

Я не говорю: «У меня нет иронии.» Это было бы неправдой.

Я говорю: «Я не строю художественную практику через иронию постмодерна.»

Могут возникнуть вопросы. Например:
«А этот кадр разве не ироничен?»

Дело не в наличии иронии, а в её функции.

Постмодернистская ирония ставит под вопрос саму возможность окончательного смысла.

Исследовательская ирония появляется как свойство самой реальности.

Мир оказывается сложнее ожиданий: смешнее, точнее, неожиданнее.

Но смысл от этого не исчезает. Наоборот. Он становится глубже.

Представьте: снимаю величественно ахалтекинского жеребца. Через секунду начинает чесаться о ржавый столб.

Это ирония? — Конечно.Но это совсем другая ирония.

Она не разрушает достоинство лошади. Она делает её живой.


Или море. Великий закат. На переднем плане пластиковая бутылка. Это может быть снято как постмодернистская насмешка. А может быть снято как исследование мира.

Сцена одна. Ирония разная.

Предполагаю / полагаю, постмодернистская ирония обращена прежде всего к культуре.

Исследовательская ирония обращена к реальности.

Это пока рабочая формулировка. Но она мне нравится. Потому что сразу объясняет многое.
Ты можешь использовать юмор. Ты можешь использовать парадокс. Ты можешь использовать абсурд.

Но всё это возникает из наблюдения мира.

Не из дистанции по отношению к нему.

Я против постмодернизма.

Меня интересует другая функция иронии.

Это уже разговор на уровне истории идей.

Не припомню, чтобы кто-то именно таким образом противопоставлял два режима иронии.

В академической литературе обычно обсуждают «постиронию» или «новую искренность», но они часто остаются внутри разговора о культуре.

Я же предлагаю другое основание различия: «источник иронии»:

Не художественный язык.

А сам мир.

ЕЛЕНА МАШКОВА

Современное искусство говорит многими языками.

Каждый из них предлагает собственный способ смотреть на мир.

Одним из самых влиятельных художественных языков последних десятилетий стала ирония.

Она открыла новые возможности для разговора о культуре. Научила свободно обращаться с историей искусства, видеть условность привычных конструкций, соединять разные времена и разные смыслы внутри одного произведения.

Этот опыт стал частью общего художественного сознания.

Я работаю рядом с ним.

Однако моя практика складывается иначе.

Главным предметом моего внимания остаётся мир.

Экспедиция приводит меня в места, где жизнь продолжается по собственным законам.

Архив открывает связи, которых невозможно было ожидать заранее.

Документальное кино позволяет наблюдать развитие события во времени.

Фотография сохраняет момент встречи.

Рисунок помогает понять структуру увиденного.

Все направления постепенно соединяются в одно исследование.

В этой работе тоже появляется ирония.

Она возникает постоянно.

Лошадь нарушает величественную композицию самым простым движением.

Море разрушает тщательно построенное ожидание света.

Человек оказывается мудрее собственной речи.

Пейзаж неожиданно становится точнее любой символики.

Такие моменты сопровождают каждую экспедицию.

Я принимаю их как часть реальности.

Эта ирония рождается внутри самой жизни.

Она ничего не разрушает.

Она делает мир объёмнее.

Она освобождает наблюдение от заранее выбранной схемы.

Она возвращает внимание к происходящему.

Мне кажется важным различать происхождение иронии.

Культура создаёт одну форму разговора.

Реальность предлагает другую.

Первая обращается к уже существующим изображениям, текстам, произведениям, символам.

Вторая возникает раньше любых интерпретаций.

Она появляется в самой ткани жизни.

Именно она сопровождает мою работу.

Поэтому экспедиция остаётся главным методом.

Каждая поездка приносит материал, который невозможно придумать заранее.

Каждый архив открывает связи, появление которых невозможно заказать.

Каждая серия постепенно обнаруживает собственную внутреннюю логику.

Художник здесь оказывается участником исследования.

Работа развивается вместе с наблюдением.

Форма рождается вместе с пониманием.

Внимание становится главным художественным инструментом.

Точность постепенно приобретает большую выразительность, чем эффект.

Прямота оказывается сильнее комментария.

Понимание открывает более глубокое пространство, чем дистанция.

Именно поэтому я чувствую внутреннюю близость к русскому авангарду.

Она связана с доверием.

Доверием к произведению.

Доверием к зрителю.

Доверием к миру.

Ирония тоже остаётся.

Только её источник находится там же, где начинается всё остальное.

В самой реальности.

ЕЛЕНА МАШКОВА